Две недели дневника в Праге — перестановки одних и тех же слов. Какие это хорошие слова. Как мне нравится эта прогулка по иллюстрированному словарю: всё, что попадается глазу, на язык или на ощупь — так верно воплощено, так годно своему названию (бывает же, напротив, лицемерие в предметах, фальшь в словах). Яблоня, мост, трамвай, крыша, фонарь, зонт, сигарета, кружка пива, скамейка, улица, улица, улица, собака, велосипед. Срезанный с застёжки цыганом на виду у камер, посреди площади (Настя, прости, спасибо, одно другого толще). А самое пражское впечатление — слипшиеся в длинных поцелуях влюбленные, которым нет числа (наверно таки есть, потому что нет его — в Венеции).





( Картинки )

После стремительных тропических зим роскошно длинные, удвоенные дни. В октябре навещу Европу,
буду рад встречам в Праге, Венеции, Берлине и между ними; ещё не разлиновал. А дальше симпатичная
неопределённость с очертаниями знакомого острова, а может быть другого. Доверху чувств, а слов
на донышке.

Привет, электрический дневник. Соскучился? Я тебя совсем не балую: обхожусь блокнотиками. К тому же,
в делах последних месяцев (и в записях о них) старательно избегаю интернета и лишних слов (вру: иногда
порываюсь), чтоб не расплёскивать. Чую, как из накопленного и невысказанного зреет ясное и приятное,
складывается паззл. Разглядываю, не тороплю. А от пустой болтавни удерживают, например, Померанцы
(«Беседы с мудрецами» на Культуре, только бы вырезать эти гаденькие молодёжные вставочки; Жек, вот
прямо сейчас сделаю): о любви, боге, смысле — ни одного лишнего слова, ни капли мимо. И щекочет: копи,
копись.



Но исподволь громоздятся мысли, которые надо бы проговорить и отпустить, а то преют и мешаются. Только
не знаю, как их оформить, чтоб не вышло манифеста. Попробую повествовательно.



Покатались с бабушкой поездом: из Новосибирска в Москву, Воронеж и назад. Насмотрелись на страну.
Раньше удавалось отмахнуться, а теперь стало грустно и тревожно (ещё и остров нагнетает контрасты): столько
озлобленных людей, болезненной скуки и необратимой глупости, что страшно, как на бомбе. А поля красивые
и пустые, деревья печальные и значительные, и длинный пологий закат.



Вот модный столичный джентльмен, всё время говорит «рашка», снобит и сердится. Абсурдно, что уделив
столько внимания облику, он не пытается попросту be nice*. Вот кто-то пишет в сети о смерти Эми Уайнхаус
(какая разница, чьей!) «хз, както не жаль даже», а сам подписан на ежедневную рассылку дешевого смеха
под названием «ёбаный пиздец» (и не один: тысячи, и рассылок сотни; хз, как-то жаль). Симпатичный
молодой папа выходит покурить в тамбур с малышом через плечо на таком цветастом поясе, как из Индии.
Распечатки в вагонах РЖД пестрят ошибками и восклицательными знаками, как школьницы. Рабочие
свисают с лесов закрытого на ремонт вокзала и кроют задорным матом прохожих внизу. Ребята бросают
окурки с балкона (а не в пепельницу), «потому что там всё равно козырёк».



Нарядная мама в кафешке Икеи венчает череду обидных замечаний играющему сыну громогласным
«что ты ревешь, как говно», и ребёнок выключается, как водопроводный кран. Родители-дачники разливают
водку, а плачущую от тоски дочку (чудесную) отправляют «играть в айфон, вон у тебя же там всё», в пустую
комнату без единой книжки. «Мама, можно я с тобой посижу?», но хмельная мама вовсю рисуется перед
гостем, который захватывающе рассказывает о своей крутой сигаре. «Не мешай взрослым». Вот это —
проблема. А не призрачные власти или фантасмагорические идиоты в телевизоре.



Молодые и красивые увлечены собой и девайсами. Пожилые и мудрые одиноки и обижены. Простые и хорошие 
устают на работах, полнят квартиры предметами, а в интимной беседе оказываются глубоко несчастны 
и не понимают, почему. Общим знаменателем — повсеместный, очень характерный русский звук — такой 
тяжелый выдох, до опустошения груди, с присевшими плечами.



Чувство, будто любое «хорошо» здесь — игра в прятки с «плохо», а не искреннее, естественное «хорошо».



Бог, любовь, смысл — случайны, еле уловимы. Хотя по-прежнему где-то здесь.















А так прищурился — и хорошо. Хватило бы запала.

* Be nice: по словам Уильяма, 70-летнего гитариста фламенко и ведущего какого-то своего музыкального радио — простой
и главный залог успеха. То самое, на что русские едва ли способны. (Было ещё be clear: про то, что хорошей истории нужен
единственный фокус — как у Максимишина: одна фотография — одна мысль. И, собственно, give a story). Это Уильям:



PS: Странно всякий раз, когда кто-нибудь делится в интернете негативными суждениями о чём угодно, во всех градациях:
«не нравится», «бесит», «х$#@я», etc — какая же кошмарная растрата себя и времени, ведь есть на свете другое, хорошее,
почему же твой очередной статус в фейсбуке — не про это? (Ну вот, себя же и уел)

Привет, моя душа. Узнали? Я.
Неровным почерком, неловкими словами,
Листком в бутылке, по волнам — за Вами.
Вы с облака заметите меня.

Неважно, что простывший и промок,
Простите соль волос и запах виски
и наготу, и что стою так близко,
и остальное (то, что между строк).

Так странно Вам писать. С чего начать,
Как Вас на расстоянии в полмира
Вдохнуть, коснуться вашего эфира?
Душа моя, сгораю Вас обнять.

Я видел сон, я знаю — Вы жива.
Как поживаете? Мне очень интересно!
По вкусу ли, к лицу ли бестелесность?
(А мне моё бездушие — едва.)

Летаете, одна, над океаном?
Какой температуры океан?
И по душе ли кутаться в туман
Или носиться вместе с ураганом?

Пока Вы там парите в облаках,
Мне щёкотно и радостно под кожей —
Всё это удивительно похоже
На то, каким задумано в веках.

Давайте расскажу Вам про себя.
О том, как испаряю солнцем тело,
Как сплю и просыпаюсь то и дело.
И как, со скрипом сердце раскрепя,

Мурашки разбегаются по мне
На поиски души: промеж лопаток
И вдоль по позвоночнику, до пяток.
И даже там Вас нет: Вы вся вовне.

Я не считаю времени, оброс,
Внутри меня случайные предметы,
Ненужные вопросы и ответы,
И только Ваш незаданный вопрос

Останется и нам, и всем — секрет,
И это makes me feel, когда представлю.
Но пресловутый колонтитул love you
Мне не с руки. Достаточно «привет».

Позвольте мне, минуя ритуал,
Поцеловать Вас там, где Ваши губы.
Душа моя, Вам душно? Душегубом
Останусь: счастлив, что поцеловал.

И на прощание, совсем чуть-чуть:
Туда, где в волосах играет лучик.
Глядите, кто-то Вам сверкает с тучи.
А я — в бутылку, и в обратный путь.

15:15 19.04.2011, к В.

Сквозняк, оконность дней, прозрачность окон,
Прохожесть дней, похожесть дней и окон,
Прозрачность дня, сквозящее окно

С рассветом (в спящих ещё мыслях) длится послевкусие Вчера, а с темнотой (из затакта) — гулко
нарастает Завтра. Между — дневной свет и в сквозняке танцует занавеска и взгляд бежит
неудержимо вдаль — как ставнями прикрытое — Сегодня. Иные дни бывали стиснуты в метро
(не прислоняться!), и, схватив тебя за рукав, тоннель проносился мимо, неразличимой электрической
мглой. Вообрази!

Тем временем,

Волконский — Марине (Цветаевой): «Я вообще каждый свой день люблю больше предыдущего...
Не знаю, когда это кончится... Этим, должно быть, и объясняется моя молодость». Я — дневнику: Ты
ведь тоже замечал, что неспособен определить возраст, сосчитать дней, не удивиться бороде, да? 

Сибуй — японский термин, называющий эстетику простой и естественной красоты. «Если спросить
японца, что такое сибуй, он ответит: то, что человек с хорошим вкусом назовет красивым. Сибуй, таким
образом, означает окончательный приговор в оценке красоты». Созвучное тайское сабай (всегдашнее
«хорошо» — начиная с ответа на как дела, и заканчивая, нет, нигде не заканчивая) совершенно другое,
но повседневно и беззаботно, на здешний лад — звучит с другой стороны того же самого. Оба суть
одно: универсальная гармония, принадлежность миру, Шурино «чувство планеты». Необычайность 
этого чувства, как и непереводимость этих слов (но какая ясность), подобна горизонту, куда не домчать
велосипед, но зато вот он весь. И окончательность приговора как мера бесконечности красоты: строчки,
щиколотки, моря. По-русски можно рассказать это. По-японски — назвать, закрыв глаза. А случайный
таксист (оказалось: тайный массажист принцессы), мнущий твою руку, прошелестит тайское аррррррой,
и ты вытянешься: сабай, приводя к общему знаменателю все ведомые вибрации.

У Пастернака то же самое то же самое о реализме Шопена: «Живой действительный мир — единственный,
однажды удавшийся и все еще без конца удачный замысел воображения... Он служит поэту примером
в большей еще степени, нежели натурой и моделью». И всюду: в японском дизайне, в Шопене, в лекции
Ричарда Фейнмана, над головой и под ногами. Как быть и что делать с этим! Просто хорошо.

Печально заболеть напротив моря,
И кодой насморка допеть сезон дождей,
А берег наслаждается погодой.

Больница после ночей интенсивного, но напрасного купания в собственном поту, завернутым в кофту,
капюшон, одеяло и оба полотенца. В больнице хорошо, но не покидает чувство, будто всё здесь — удачная
инсценировка реальности: все эти маленькие ритуалы — взвешивание, температура, давление, ожидание
страховки, переодевание в здешний халат, капельница, торжественная проездка по цветущему тропическому
саду на коляске и вся королевская рать следом — будто подсмотрено в кино и напоминает воскресную
ярмарку с её случайными развлечениями. Интересно, тут смотрят Хауса?

Большое окно выходит в сад, светло и просторно, цветы на обоях, телевизор на стене, рыба на обед,
в изголовье морская панорама: солнечный прибой. И если бы не кашель, сотрясающий постель,
не бесчисленные куколки-медсестры в улыбках и бантах, то и дело заглядывающие в мой покой, то вот
оно: чувствуй себя в курортной сказке. Разыгрываю себе медовый месяц: пока молодая супруга в спа, мы
с доктором беседуем в патио; понарошку предлагаю нам выпить (минибар, то есть прикроватный столик,
полон сиропами и полосканиями), примеряю ему трубку и пиджак и Сорбонну, наблюдаю пузырьки,
ползущие вдоль по руке (возить за собой эту вешалку со шнурком и жижей — как прогуливаться с любимой,
горячо держась за руки, склонившись друг к другу). Ещё вчера сокрушался, как интересно болеть в детстве
и как скучно теперь, но эта скука удобряет фантазию и будит аппетит, а что может быть лучше. Не было
бы где камеры, а то ведь выгонят.

Время от времени заходит другой доктор, Живаго, с небольшими гостинцами вроде «Вечер был сух, как
рисунок углем» или «Стоячий, заблудившийся в воздухе запах цветов пригвожден был зноем неподвижно
к клумбам», но, пока не открылась вся картина, мне с ним большей частью скучно. Хочется работать,
купаться, бабушкиных зелёных щей и не кашлять.

(Один джентльмен рассказал, что здесь — новая Ямайка. Только т-с-с.)



Следовало бы, пожалуй, писать в этот дневник (а не в безответственный и безответный текстовый
файлик) — чтобы засвидетельствовать открытия, счастья и тоску. События каждого (клянусь, удивляюсь)
дня — совершенно эпос, при том что большей частью сижу крыльцо, езжу мотоцикл (позвольте звать
вас мотоциклом, Виктор Викторович: Кларксон вон отлично смотрится на крошке Фино или что там было
во Вьетнаме, я тоже ничего). Тревожно от мысли растерять опыт и чувства, да чего там, попросту лопнуть:
попробую фиксировать. Офисная юность, за(от)нятая веб-проектами (немножко издевательства в голосе,
немножко "э" в "е") и прочей ерундой, передаёт привет, требует «монетизировать», алчит смысла,
доказательств, документов, достижений, до-до-до: привет, Игорь. К чёрту! Вот оно море, вот они стихи.
Зойка мычит в телефонную трубку, виски добрый, солнце высоко, в гуаве косточки, в носу легкий насморк.
Скоро вытянутся тени: заранее ясно, какой будет закат (это так кажется: на деле он всегда другой).
Покуда в доме нету зеркала, можно бы писать в жэже.

Для начала зафиксирую Есенина (знаете Есенина? есть другой Есенин, невероятно, поглядите «Черного
человека», знакомство с поэтом удивительнее самих стихов, да разве ж это стихи, это чердак души).
Спасибо, Анюта.

А за Ричарда Фейнмана спасибо Даше. Мы теперь друзья, я чуточку разобрался в физике (все эти
базовые и каждому понятные вещи, которые всегда ставят — ставили — меня в тупик: почему прилив,
чего луна, зачем гроза, куда космос). По-прежнему есть сомнения (иногда такой прилив, никакие
причинно-следственные не работают), но Фейнман сидит рядом, щурится, стучит в барабан и всё
понятно (с удовольствием ангажирую посмотреть его лекциии, «Характер физических законов», кажется:
фрактальность бытия, всё такое). Сказочно: найти в книжке ма-аленький листик — «Привет, Игорь» — 
предполагаю новосибирский сквер, но возможен и Сан-Франциско, Фриско, да? Привет, Даша!

Жек, доберусь теперь до дневников Кафки, раздвинул шкафы, освободил место, жду. Перечитываю пока 
«Роман с кокаином» на сорок тысяч раз, привет, Сая!

Шурка с Настей мнут снега в Шерегеше, так рад, так рад. Привет!

Если какой праздник сегодня, всех с праздником, друзья и девочки (подсмотрел у Волобуева, мило).
«Полночь в Париже» Вуди Аллена откроет Каннский фестиваль, говорят. Вот красота. Полночь! В Париже!
Вуди Аллена! (Слышу изнутри длинное далаааадно, Анютино. Регулярно, кстати)



Love&c

Часто встречаю одиноких, казалось бы, счастливчиков: «усачи, негодяи, хозяева жизни», без планов
и обязательств, с выгоревшими волосами, мягким голосом и заразительным блеском глаз — с книжкой ли,
гитарой, поями, случайной спутницей, в медитации или без всякого дела на песке, с долгой папиросой.
Красивая сказка, равновесие в параллельном мире. Никакое счастье не сравнится с карабкающейся тебе
на голову дочкой, твоей, тебе на голову, дочкой.

Бангкок, ноябрь

Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.

Что-нибудь из Блока, Лаос, декабрь

Тишина — не отсутствие звуков, а отсутствие лишних звуков (Марина)

Бангкок, декабрь

Как тут скучно, скучно. Как всё несравнимо с морем. Как все несравнимы с тобой.

Марина Цветаева, из дневника: «Только на вершине восторга человек видит мир
правильно, Бог сотворил мир в восторге (NB! человека — в меньшем, оно и видно),
и у человека не в восторге не может быть правильного видения вещей».

«Все эти дни, принадлежащие вам и проходящие без вас»

For many years I lived near the ocean. It heartened me to watch the common ritual performed by individuals
as they approached the water’s edge. Encountering this immensity each would stop and stand silently, gazing
off toward the distant horizon, witness to the infinity that lay before them. Jim Vecchi.

Absolutely the same.

Приятно знать, что всегда кто-то где-то кстати. Фрагменты одного. Перестаёшь
форсировать, прилаживать — и нужное собирается вместе. Естественный порядок,
интуитивное родство частей: в картинках, в любви, внутри — важнейшее из явлений
(гармония).

(Рассказать бы про цветущие тут в Новосибирске липы под дождём, но нет картинки.
Европейский такой, сладкий и свежий запах на всю улицу. Очень-очень круто.)

«Всякий ветер морской, и всякий город, хотя бы самый континентальный, в часы ветра — приморский.
«Пахнет морем», нет, но: дует морем, запах мы прикладываем. И пустынный — морской, и степной —
морской. Ибо за каждой степью и за каждой пустыней — море, за-пустыня, за-степь. — Ибо море здесь 
как единица меры (безмерности)» — Марина Цветаева, «Наталья Гончарова»

А когда у моря, над морем — дождь: это город, и степь, и всякая противоположность морю. И пресной
воды сразу больше солёной (а солёная кругом, и сам в рост в ней). И приносится что-то такое — совсем
другие запахи — мокрый асфальт с пузырями и фарами, склонившиеся ветки и цветы на даче, какое-
нибудь кино, твоя холодная щека (иная единица безмерности, нет, ты не толстая, в другом смысле).

Это Pancake. Блинчик. Чтобы запомнить, что он — девочка, звали Пани Кейк. Как и наша Клякса —
приезжая (из Новой Зеландии) на воды. За четыре месяца выросла из щенка в собаку. Первую в моей
жизни собаку (почти взаправду). Куки не считается, прости, Куки. Спасибо за объятия (что может быть
приятнее объятий), бескорыстную дружбу (иду-темно-прибой-услышит-узнает-идём), цвет, имя.

( Нашлось несколько нехитрых картинок )

— Игорь, давай заведём собаку?

Волшебное мгновение может длиться столь долго, что в следующее (хронологически следующее)
просыпаешься в недоумении: где я, сколько времени, как дела; но только что сознание было
тишиной, а смысл — всеобъемлющим. Чудо, если удаётся любоваться им изнутри, оттуда, где нет
ни одной мысли (пчёлами вылетели друг за дружкой). И названия ему нет.

Чаще останавливаться, вглядываться, вдыхать, трогать. Меньше бездумных или автоматических
секунд. Контроль и неучастие одновременно. Ясность и тишина.

Сама́дхи (санскр. समाधि, «целостность, объединение; осуществление, завершение») —
в индуистской и буддийской медитативных практиках — созерцание, при котором исчезает сама
идея собственной индивидуальности (но не сознание) и возникает единство воспринимающего
и воспринимаемого. Самадхи есть то состояние просветления, достигаемое медитацией, которое
выражается в спокойствии сознания, снятии противоречий между внутренним и внешним миром,
слиянии индивидуального сознания как микрокосма с космическим абсолютом как макрокосмом.
Самадхи — последняя ступень восьмеричного пути (Благородный Восьмистадийный Путь),
подводящая человека вплотную к нирване. (Из Википедии)



А что вы делаете по утрам, с шести до девяти, и много ли, и как, и, главное, зачем? 

Таиланд, Самуи, жаркий апрель